Статья «Истинным врачам посвящается…»

Истинным врачам посвящается…

Автор статьи:  Маргарита Подгородова. 

       Врач… Каким он должен быть? Сегодня многие задаются этим вопросом.

Задалась им и я. Задалась тогда, когда столкнулась с серьезной проблемой со здоровьем. В 2003 году мне был поставлен настолько неутешительный диагноз, что пришлось серьезно бороться за свою жизнь с убийственным унынием и отчаянием. Говорят – Бог помогает через людей. Бог помог и мне! Промысел Божий привел меня в ту самую больницу, где я встретила того самого врача, который вернул меня к жизни, пробудив во мне желание жить. Моего врача зовут Ирина Никодимовна. Я хочу поклониться ей, потому то никакими совами невозможно выразить ту благодарность, которую я к ней испытываю.

Со времени нашей первой встречи прошло уже 11 лет. За это время довелось мне общаться не только с моей Ириной Никодимовной, но и с другими врачами. Не скрою – далеко не весь опыт общения с врачами несет в себе положительные воспоминания. Но всегда я находила поддержку, понимание и помощь у Ирины Никодимовны.

И возвращаясь к вопросу, заданному в начале статьи о том, каким же должен быть врач, мне хочется привести отрывок из «Книги надежд и утешений» Ивана Ильина, который несет в себе полный ответ на этот актуальный для всех времен и всех поколений вопрос.

Это письмо настоящего доктора, Доктора с большой буквы, который, как яркий луч света, озаряет миссию врача: 

«Дорогой друг! Ваше вопрошающее письмо было для меня радостью. Ответить на него я почел своим долгом, но это было делом не из легких… У меня порой бывает чувство, что я действительно мог бы кое-что сказать по существу о лечебной практике. Но в многословии немного проку; как говаривал мой отец: «Что-то понял – кратко суммируй; не способен на краткость – еще чуток помолчи!»

Но – теперь к делу!

То, что Вы так любезно назвали «моей врачебной особенностью», составляет, мне думается, сущность практической медицины. Во всяком случае, этот способ врачевания присущ прочной, глубоко осознанной традиции в нашей стране, согласно которой труд врача есть не столько заработок, сколько служение; не столько обобщающее, сколько индивидуализирующее лечение; не столько конструктивная, сколько созерцающая диагностика. Клятва врача, которую мы даем, воспринимается у нас необычайно серьезно: врач клянется в самоотверженном служении, в одолении любого недуга, клянется верой и правдой помогать страждущему. Но о самом главном вслух не говорится; оно предполагается и ясно без слов; и это главное – любовь. Труд врача – это служение любви в отношении страдающего. Если этого нет, тогда все вырождается, и практика превращается в абстрактное «подведение» больного под столь же абстрактное понятие заболевания и лекарства. Однако больной – понятие далеко не абстрактное, как неабстрактны и симптомы его недугов. Это – живое, духовно страдающее существо, совершенно неповторимое по способу своего бытия и весьма специфичное по своей болезни. Именно так и должен предстать он «нашим лучшим познаниям»; именно таким должна увидеть его наша врачебная совесть; именно таким мы должны полюбить его – страждущего и взывающего к нам брата.

Это не преувеличение и не парадокс, мой друг, когда я утверждаю, что мы должны любить своих пациентов. Я не могу помочь так, как надо, человеку, который мне неприятен. Это неприятие я должен в себе перебороть. Мне надо не просто подойти к моему пациенту – мне надо войти в него. Мне надо как бы взять его за руку и вызвать в нем творческий подъем. Если я добился этого, если мне это удалось – значит, я полюбил его. Не удалось – значит, лечение было в корне неверным. Исцеление – это взаимодействие врача и больного. Надо, чтобы возникло некое целебное «мы». А это предполагает обоюдную симпатию. К тому же он – страждущий, ослабший, взывающий к помощи; он нуждается прежде всего в симпатии, сострадании, вчувствовании, то есть – в любви. А я хочу, чтобы он пошел ко мне навстречу, открыл мне душу свою, доверился мне,  то есть опять же – любви… Доверие его будет ко мне тем сильнее, чем больше будет его убеждение, что я беру на себя бремя его страданий, разделяю их с ним, облегчаю, преодолеваю. Нелюбящий врач – это рецептурный автомат. Нелюбимый врач (если еще посылают за ним) похож на паломника, которого в дверь не пускают, или на полководца, которому предстоит осада неприступной крепости…

Но прежде всего мне надо убедиться в том, что пациент действительно болен и хочет действительно выздороветь, ибо бывают мнимые больные, упивающиеся своими недугами – их приходится врачевать по-иному. Итак, надо установить наверняка, что больной страдает и хочет избавиться от своих страданий. Значит, придется воззвать к самоисцелению в нем, разбудить его, войти с ним в контакт, заглянуть в его чувства, помочь. Потому что в конечном счете всякое лечение – это самоисцеление, всякое здоровье – это естественное равновесие инстинктов и организма. В каждом из нас сидит свой, инстинктивный исцелитель, но у некоторых он просто в загоне и небрежении; прозябает неузнанным в каком-то биологическом бессилии. Без творческого контакта с этим «самоисцелителем» можно приписывать человеку только «полезные» яды да устранить ряд симптомов; путь же к истинному выздоровлению будет для него закрыт. Настоящее здоровье есть творческая функция инстинкта самосохранения; это одновременно и воля, и искусство, и скрупулезная практика самоисцеления  индивида. Контакт с ним достигается методом вчувствования, оптимистического подбадривания, любовного внушения.

Все это говорит о том, что любое врачевание – процесс строго индивидуальный. Одинаковых людей на свете нет. Ни один врач не имел дела с двумя одинаковыми больными, а тем более с двумя одинаковыми заболеваниями. Каждый больной единственен в своем роде, каждый – неповторим. К тому же в реальности никаких «болезней» нет – есть только больные, и каждый из них недужит по-своему. Нефритики – одно; ревматики – другое; неврастеники – третье. Только в учебниках говорится о «заболеваниях» и «симптомах», а в действительности есть утратившие равновесие организмы и страдающие люди. Поэтому мы, врачи, должны видеть в каждом из своих пациентов индивидуальность, своеобразие и постоянно изучать их.

Для каждого больного я должен создать в себе воображаемый, но точно соответствующий ему «препарат», достоверный «образ» своего страдающего брата и через эту живую картину-образ созерцать, понимать, судить, постоянно быть наготове, чтобы вносить в него необходимую корректуру… Мне кажется, что этот процесс имеет в себе нечто от искусства, нечто – от художественного творчества; значит, хороший врач должен быть как бы художником своего пациента; значит, мы, врачи, должны постоянно работать над совершенствованием своего восприятия. Нам задано вчувствование, и притом вчувствование созерцающее, которое не заменит и никогда не вытеснит абстрактное мышление.

Больного можно уподобить некоему «живому острову», у которого есть своя история и своя предыстория. Последнее не совпадает с содержанием истории болезни пациента, потому что имеет свои естественные границы; история же обманчива и сбивчива. Поэтому содержание ее должно подтверждаться и пополняться из источника знаний и сведений самого врача – сначала гипотетически, методом выслушивания, а потом – в предельном молчании. Так называемая история болезни есть, по сути, история жизни пациента. Заглянув в недуги его прошлого, я сумею найти ключ к его здоровью в будущем. Тогда его теперешние страдания станут для меня низшей точкой, с которой я начну шкалу подъема к исцелению…

Будучи живой индивидуальностью, человеческий организм являет собой таинственную систему самосохранения, самосодержания, самообновления – некую целокупность, в которой все сопричастно, все взаимосвязано. Поэтому мы не должны ограничиваться только симптомами. С виду одинаковые, они могут иметь различные источники происхождения и для целостности организма иметь совершенно разное значение. Симптом – это всего лишь исходный пункт; это дверь-прорыв исследователя; это вход в шахту. Его надо рассматривать в контексте организма человека, чтобы высветить его изнутри и понять изнутри.

Как часто я думал, что филологи убивают и утрачивают смысл своего предмета в абстракциях слова, формы, резонерства. Так примерно обстоит дело и у нас, врачей, в то время как все живет только в контексте этой богозданной, органическо-художественной взаимосвязи, конкретно этой человеческой личности с ее только ей присущим наследственным грузом прошлого, настоящего, с органичностью ее среды. Сравнительная аномалия учит нас по одной-единственной кости «выстраивать» в синтетическом созерцании весь организм. Медицинский диагноз требует от нас, чтобы мы по одному-единственному верно угаданному симптому чутьем, на ощупь, исследуя, созерцая, шаг за шагом выстраивали и восстанавливали систему дыхания человека, питания, циркуляции крови, рефлексов, внутренней секреции, нервного тонуса, образа жизни в целом. Осторожными вопросами, чтобы не обидеть и не насторожить пациента, наблюдениями и прогнозами про себя, о которых он не должен подозревать, мы должны, все суммируя, постепенно вносить поправки в выстраивающуюся линию органического наблюдения. Без любви это, конечно, немыслимо. Без художественного созерцания этого не осуществить. Практикующий врач как бы уподобляется «идеографическому» исследователю истории.

Человек, в сущности, — то, что он ежедневно делает или не делает. Достаточно ему забросить привычный для него ритм или целительный сон, как тут же из этих по небрежности упущенных факторов повседневности начинает развиваться недуг. Стоит ему хоть раз в день поразмяться греблей или овладеть искусством пятиминутного сна посреди жизненной круговерти, как он из этих, казалось бы, малозначительных факторов составит себе немалый капитал здоровья.

Вот почему здоровая «программа дня» может восстановить (и восстановит!) утраченное равновесие, принесет исцеление и поправку.

Истинная терапия не просто пытается устранить симптомы, а побуждает организм самостоятельно преодолеть и исключить эти симптомы навсегда. Дело не в том, что отвести или предотвратить «смертельный исход», а в том, чтобы наметить такой образ жизни для данного больного, чтобы он был в радость ему. Вот тут и будет уместным сказать: не горько, а сладко лекарство; оно избирается в содружестве с больным, оно сугубо индивидуально; оно должно вызвать у него жажду жизни, доставлять ему счастье, выше поднимать в нем дух. Здоровье есть равновесие и радость. Терапия – это путь из мрака страданий к свету упований.

Есть поговорка: «По Сеньке и шапка». Применительна она и к лекарствам, и к самому больному. Нет панацеи на все случаи жизни, нет всеисцеляющих «инъекций». Кажется нелепостью, когда врач какое-нибудь новое средство или новый образ жизни навязывает всем без разбору пациентам, экспериментируя, внушая, победно торжествуя. (Я все это называю «прокрустовым методом».) Такие врачи всегда были и есть. Такой врач «любит» тех из своих жертв, которым его лекарство «помогает», то есть которые дают пищу его тщеславию; и холоден, если не сказать враждебен. К тем, кому его мнимая панацея не помогает.

Тем самым я никоим образом не отказываюсь и от лабораторий, ни от методов анализа, ни от рентгеноскопии, ни от разного рода измерений и калькуляций. Я хочу только сказать, что все эти арифметические и механистические выкладки имеют в нашей практике определенное значение лишь как азбука в тексте терапии, то есть как естественно-научные азы диагноза, но не сам диагноз. Диагноз – это живое, художественно-любовное созерцание страждущего брата, а терапия – это дифференцированно-исследовательский подход к восстановлению утраченного равновесия организма.

Однако и это не все. Горе тому из нас, кто упускает из виду, кто не принимает в расчет духовную проблематику пациента! Врач и пациент – это духовные величины, имеющие обоюдную причастность к судьбе страдающего. И это надо понимать. Ведь человек не гриб, не лягушка. Энергия его физической сущности – его соматическое «я» — дана ему затем, чтобы он потреблял и сжигал свой физический потенциал в духовном труде. Есть люди, которые слишком неэкономно расходуют этот потенциал, слишком «горят» и от этого немало страдают.

Есть и такие, которые пытаются пустить в расход только физическую энергию своего «я», духом не живут совершенно и от этого терпят большой крах. Есть недуги аскезы недуги разнузданности. Есть болезнь пренебрежения телом – отсюда его истощения; есть болезнь пренебрежения духом – отсюда его немощность. Врач все это должен увидеть, найти подход к пациенту и начинать лечение; главное, чтобы все это было не явно заметным для больного. Нельзя лечить тело без учета духа, но дух зачастую и слышать не желает о том, чтобы им занимались. Поэтому всем нам надо проникаться тонкостями исцеления духа, всегда иметь при себе как бы «очки наблюдения» невропатолога…

Только так мы подойдем к методу синтетического, творчески живого созерцания. Только так постигнем сущность страждущего брата. Только так проследим за тайной только ему свойственных страданий.

Дорогой друг! Эти сбивчивые замечания я хотел бы вручить Вам как своего рода кредо. В них – ничего от выдумки; я высказал лишь то, чему следовал всю свою жизнь. Все это – в традициях русской культуры, и все это надо, по возможности, передать идущим на смену нам поколениям. А так как я свой путь земной закончу, безусловно, раньше Вас, то попрошу об одном одолжении: опубликуйте строки сии, когда и где сочтете целесообразным, не упоминая моего имени. Дело ведь не в имени, как Вы понимаете, а в истине».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *